Яркий старт фестивалю моноспектаклей «ЧАТ» дал московский проект «Мане» (12+).
Первого апреля на сцене омского театра кукол «Арлекин» дали официальный старт VIII Фестивалю моноспектаклей «ЧАТ». Смотр, который начинался как скромная встреча омских артистов, в этом году получил статус международного. В афише — 13 постановок из 8 городов России и зарубежья: Москвы, Санкт-Петербурга, Кургана, Вологды, Благовещенска, Глазова, Приморского края, Камчатки, а также из Боснии и Герцеговины.
«ЧАТ» родился в 2019 году по инициативе Камерного драматического театра имени В. Решетникова. Тогда в его афишу вошли моноспектакли омских артистов, одна постановка из Нижнего Новгорода и гость из Свердловского театра драмы. Спустя год организаторы получили уже 25 заявок от театров и артистов из разных уголков России и даже из-за рубежа. В итоговую афишу тогда попало только 10 спектаклей. За восемь лет фестиваль вырос, но сохранил главный принцип: он остается неконкурсным. Здесь не присуждают первых мест, зато каждый участник может услышать мнение профессионалов, а экспертный совет вправе учредить специальные дипломы.
«Моноспектакль — это очень непростой жанр, требующий от актера высокого профессионализма и мастерства. И организовать такой фестиваль тоже непросто, но Камерный драматический театр справляется с этим уже в восьмой раз, — поздравила собравшихся заместитель мэра города Омска Инна Елецкая. — Мы в этом году проводим восьмой фестиваль моноспектакля “ЧАТ”. И театр подготовил очень интересную программу. В нем много классики, поэзии, прозы. Хочется просто пожелать актерам вдохновения, нашим театралам — добрых поводов для дискуссий, а всем зрителям — приятного просмотра».
Международный статус фестиваля — это не только география участников, но и уровень экспертов, которые берутся обсуждать увиденное. В этом году экспертный совет собрал внушительные имена: театральный критик Эльвира Кадырова; корреспондент Международного мультимедиацентра «Евразия сегодня» Андрей Курников; театральный критик, заслуженный работник культуры России Татьяна Тихоновец; актер театра и кино, народный артист России, режиссер, лауреат «Золотой маски» и «Кинотавра» Камиль Дукаев.
Кроме того, специальный диплом учредили журналисты: свою оценку спектаклям даст шеф-редактор информационной программы «Вести Омск», автор и ведущая программы «Вести Культура», заслуженный журналист Омской области Татьяна Суровая.
Ровно в 19:00 официальный старт фестивалю дал независимый московский проект «Мане» (12+). Постановка объединяет стендап, драматический театр и сторителлинг — жанр устного повествования, который набирает популярность в современном театре. В центре сюжета — жизнь Эдуарда Мане, французского художника, которого признали лишь на закате жизни, но который стал отправной точкой трансформации живописи. Однако, как выяснилось в первые минуты, спектакль не столько о живописи, сколько о человеке, который решил быть собой вопреки всему.
За кулисами этой истории стоит несколько имен. Автор идеи и единственный актер на сцене — Илья Шпак. Режиссерами выступили Семен Барков (работает в театре Ермоловой и театре Михалкова, а также является креативным директором Фонда Бальмонта) и Валерий Корчанов — лауреат театрального фестиваля «Алые паруса», ведущий мастер сцены с тридцатилетним стажем. Световую партитуру создала Александра Тураева, а за звук отвечал Михаил Зверев — профессиональный музыкант, игравший в оркестре Спивакова.
Больше всего внимания к себе привлекает Илья Шпак. Он не искусствовед и не дипломированный актер. По базовому образованию — специалист по международным отношениям, долгое время играл в КВН, два года работал на радио, а сейчас — ведущий свадеб и других мероприятий, второй год подряд входит в список «100 лучших ведущих России» по версии премии TOP-100 Awards. И именно этот человек выходит на сцену, чтобы рассказать об Эдуарде Мане.
Прежде чем перейти к содержанию, стоит сказать о том, что встречало зрителя в зале. На сцене — полупустое пространство. Чуть справа от центра стоит небольшой журнальный столик с бокалами и бутылкой вина, рядом — два старых стула под старый манер. Пространство позади занимает видеоэкран. Сама сцена была погружена в полутьму, и лишь лучи прожекторов водили по ней белые столпы света, создавая эффект движения, ожидания. А потом заиграла музыка. Это был напряженный, нагнетающий саундтрек из боди-триллера «Субстанция» — фильма, который гремел в 2024 году. Музыка нарастала, пульсировала, заставляя ждать чего-то динамичного, отрывистого, почти опасного.
Из этого красноватого полумрака на сцену вышел человек в серых одеждах. Он представился инвестором — и сразу заявил, что все предыдущие показы (а их уже было больше двадцати) он организовал на собственные средства. Шпак, а это был он, продолжил знакомство: рассказал о детстве, о том, что его не взяли в художественную школу и вместо этого отдали на танцы. А свое увлечение искусством объяснил просто: в гости к нему в Москву приехала мама, потащила в Третьяковку, где он «ничего не понял, но заинтересовался». Так, с самоиронии, началось погружение.
Музыка стихла, красный свет исчез. Осталась спокойная белая подсветка и ненавязчивая легкая мелодия на фоне. Шпак начал повествование. Париж, вторая половина XIX века. Официальный Парижский салон — выставка, где академики отбирали картины по строгим правилам: правильная перспектива, высокодуховные сюжеты, «чтобы после картин хотелось страдать». И вдруг — 1865 год, на выставке появляется «Олимпия». Обнаженная женщина, которая смотрит прямо в глаза.
«В XIX веке написать обнаженную женщину, которая смотрит вам прямо в глаза, — это было не просто смело. Это было очень смело», — говорит Шпак. И тут же цитирует отзывы критиков на картину: «подобие самки гориллы», «резиновая фигура», «на ее лице отпечаток порока». Посетители пытались проткнуть картину зонтиками, ее пришлось повесить выше и поставить охрану. Эдуарду Мане тогда было 33 года.
Шпак ведет повествование линейно, но каждые пять-семь минут ныряет в свои личные воспоминания. Это не лекция, это разговор. Он рассказывает, как отец Мане хотел сделать сына чиновником, а тот дважды оставался на второй год в школе, где рисовал карикатуры на одноклассников. В 16 лет Мане уплыл в Бразилию на корабле, увидел океан, карнавал, «ароматы бразильских женщин» — и вернулся с твердым решением никогда не становиться моряком. Отец сдался и разрешил Эдуарду учиться живописи.
Дальше — частная мастерская Тома Кутюра, постоянные ссоры из-за того, что Мане отказывался писать «правильно» и спорил с учителем. Отказы Парижского салона следовали один за другим. За 25 лет Мане написал 200–250 картин, 12 раз его приняли на салоне, а все остальные отвергли. Но ни разу он не изменил своей манере.
«Он мог ответить: “Мужики, я сдаюсь, буду писать, как вам нравится”, — рассуждает Илья Шпак. — И вообще, мог перестать заниматься живописью, “открыть шиномонтажку”. Но этого не сделал».
Вот тут и начинается то самое погружение, которое отличает этот спектакль от стендап-лекции. Шпак через образ своего «друга Юры» — инженера, который вечно недоволен работой, но ничего не меняет — говорит о собственной неуверенности.
«Я почти квалифицированный психолог, прошел курс по коротким вертикальным видео, — иронизирует он. — Говорю Юре: “Ты просто уперся в стеклянный потолок, возьми себя в руки”».
Но «Юра» не берет. И Шпак признается: на самом деле он говорит это себе. А следом переводит тему в более широкую плоскость: как понять, по тому ли пути ты идешь? И выдает мысль про вымышленное «МФЦ по делам будущего», куда можно прийти и спросить: «Я художник. Я стану известным?» — «Станете, но лет через 150 после смерти». — «Это как-то долго». — «Можете захватить Польшу и стать диктатором при жизни». Зал смеется. Но за смехом — тревога: никто не даст гарантий, стоит ли посвящать себя делу, которое не приносит быстрого признания.
Затем Шпак переходит от психологии к культуре — и делает это так же естественно, как если бы разговор зашел о погоде. Он объясняет сложные искусствоведческие вещи через простые и смешные образы. Цитирует песню Максима Леонидова «Видение» («Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она»), чтобы показать, как импрессионисты «схватывают мгновение». Рассказывает про путаницу между Мане и Моне, которая длится с 1865 года. Шутит про подрядчика, который не сдал вовремя галерею. И все это не выглядит чуждыми вставками — наоборот, создает ощущение, что актер и зритель находятся в одной комнате и обсуждают то, что волнует всех.
Техническое сопровождение спектакля заслуживает отдельного внимания. Звукорежиссер Михаил Зверев выстроил сложную партитуру от классики до электроники. В моменты, когда речь шла о критиках, снова включалась та самая напряженная музыка из «Субстанции», а сцену пронзал красный свет. Когда Шпак демонстрировал «академические позы» — неестественные и застывшие, играла богемная мелодия, а его силуэт подсвечивался золотым сиянием. Переходы были резкими, почти агрессивными: от Моцарта к року, от блюза к электронной пульсации. Это не давало зрителю расслабиться, каждый раз встряхивало.
Светорежиссер Александра Тураева работала в диалоге с актером: когда Шпак говорил шепотом, лучи сужались до одного пятна на нем; когда он кричал или бегал по сцене — «столпы света» начинали метаться, заполняя все пространство. И еще одна важная деталь: иллюстрации на экране (не только картины Мане, но и сгенерированные нейросетью залы Парижского салона и Всемирной выставки) были «оживлены» — искусственный интеллект добавлял легкое движение, и исторические интерьеры начинали дышать.
Илья Шпак не кривляется. У него нет театрального залома рук или специально поставленного голоса. Но он владеет телом и интонацией. Он переходит с шепота на крик, активно жестикулирует, ходит по сцене, бегает, садится на край сцены как на скамейку в парке. Он использует эффект эха, когда цитирует персонажей из прошлого. И при этом ни на секунду не забывает, что он — не Мане. Он — проводник. Его главный инструмент — доверие.
Он честно говорит о своей скромности, о сомнениях: «Я бы не смог так, как Мане. Я бы прислушался к критике». И в этом признании — главный ключ к спектаклю. Это не история про гения, который победил систему. Это история про человека, который посмотрел на другого человека и сказал: «Вот как надо. Жаль, я так не умею. Но давайте хотя бы узнаем, как это было».
Ближе к финалу Шпак садится на сцену, свешивает ноги и внимательно смотрит на зрителей. Музыка затихает. Свет становится теплым, домашним. Он говорит о мечтах.
«С каждым годом удавка на шее затягивается туже и туже», — произносит он почти шепотом. Взрослая жизнь, ответственность, ипотека, рутина. Мечты остаются «где-то на балконе в коробочке».
И здесь он возвращается к Мане: «Он шел к своей цели, несмотря на годы неудач. Он не знал, что станет знаменитым. У него не было МФЦ по вопросам будущего. Но он продолжал». В этом месте зал, кажется, перестает дышать. Потому что речь уже не о французском художнике XIX века. Речь о каждом, кто сидит в кресле.
Спектакль напоминает кино без картинки. Жизнь, эпоха, страсть, унижение, триумф — все это провел перед глазами один человек. Никаких декораций, кроме столика с вином и двух стульев. Никаких костюмов. Только голос, свет и музыка. Но, наверное, именно в этом и есть сегодняшний театр: он не ждет разрешения у профильных кафедр. Он просто выходит на сцену и говорит: «Я хочу вам это рассказать, потому что меня это задело».
«Иногда такое бывает, вдруг щелкает, и ты сам не понимаешь, почему, но тебе приходит идея фикс, что всем прямо надо очень эту историю обязательно узнать. Такое вот фейк-миссионерство», — признался Илья Шпак после спектакля.
Фестиваль «ЧАТ» продолжается. Сегодня зрителей ждут еще два спектакля — оба на сцене Камерного драматического театра имени В. С. Решетникова (ул. Красный Путь, 18б). Московский проект O'She TheARTe покажет постановку «ПРЯ» (18+) по мотивам пьесы Эжена Ионеско «Носорог» — классика абсурда, которая в моноисполнении обещает быть особенно плотной и тревожной. А Амурский областной театр драмы из Благовещенска представит постановку «Цветаева. С просьбой о любви» (12+) — поэтический вечер, построенный на письмах и стихах Марины Цветаевой.
