Два вечера подряд — 3 и 4 июня — на сцене Академического театра драмы шли показы спектакля «Чайка» (18+) Малого драматического театра из Санкт-Петербурга.
В основе — не хрестоматийный текст пьесы Чехова, а, как сказано в программке, «сочинение для сцены Льва Додина по мотивам одноимённой пьесы А.П. Чехова». Художественный руководитель МДТ и режиссёр-постановщик спектакля на встрече с омскими журналистами объяснил это тем, что из первоисточника надо было убрать бытовые подробности ушедшей эпохи, далёкие для современного зрителя.
Вместе с приметами усадебного быта ушли и некоторые персонажи: доктор Дорн, родители Маши, управлявшие имением. Да и имения здесь никакого нет. В сценографии Александра Боровского есть лишь лодки, покачивающиеся на воде у берега «колдовского озера». Здесь собираются зрители, приглашённые на спектакль Кости Треплева: шагают по качающимся под плеск воды лодкам, по-птичьи взмахивают руками, чтобы удержать равновесие в этом уходящем из-под ног мире... Да, на этих качелях, ставших метафорой неустойчивости жизни, герои спектакля существуют весь первый акт. Здесь они ссорятся, мирятся, приближают и отталкивают друг друга, вскрикивают от душевной боли, как подстреленные чайки.
Великолепная Ирина Аркадина (Елизавета Боярская) стремится во что бы то ни стало удержать свой мир, и невозможно понять, когда эта талантливая актриса играет, а когда говорит искренне: уговаривая Тригорина уехать или предлагая ему остаться ещё на неделю? Похоже, с сыном она откровеннее: не боится назвать его пьесу «декадентским бредом», сделать больно, обрабатывая рану; но и обволакивает его нежностью, делая перевязку; даже ласково напевает колыбельную, правда, слова этой песенки страшноваты...
Тригорин же (Игорь Черневич) оказывается, прежде всего, рабом своего таланта, которому должен служить. Монолог, в котором он говорит об этом Нине, здесь слушают все. А когда его время от времени спрашивают, что он сейчас записал, Тригорин зачитывает только что состоявшийся диалог кого-нибудь из окружающих: его обязанность – фиксировать жизнь. Похоже, он пишет ту самую пьесу, которую сейчас смотрят зрители.
Многое, что у Чехова герои говорят друг другу «с глазу на глаз», здесь происходит с участием тех, кому те или иные слова, вроде бы, не предназначались. Так, Нина (Анна Завтур) при Аркадиной вручает Тригорину книгу с просьбой прочитать определённые строки. Именно Ирина Николаевна и читает их первой: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, приди и возьми её». И пока Тригорин сообщает Нине адрес, по которому надо направить сообщение о своём приезде, Аркадина советует Нине, где остановиться в Москве.
Да, здесь знакомые реплики одних героев могут быть сказаны совсем другими. Так, о таланте Константина говорит не доктор Дорн, которого здесь и нет, а дядя Треплева, Сорин (Сергей Курышев): он оказывается не только «человеком, который хотел», но и человеком с тонко чувствующей душой.
В самом начале с монологом о мировой душе приходится выступить самому Константину (Евгений Зайфрид): Нина произносит его слишком бытово, в духе «старых форм» театра переживаний, вот и не производит впечатления на зрителей. Аплодисменты она получает, лишь когда обнажает красивую спину, переодеваясь из сценического костюма в свою одежду. Но когда уже знакомый монолог произносит Константин, становится понятно: это творчество не реалиста, а символиста. Но не в нём ли особенно точно передаётся ощущение конечности мира, неустойчивость которого чувствуют здесь все?
И мир действительно переворачивается: во втором действии лодки перевёрнуты вверх дном; они больше не качаются на воде, а лежат на берегу, ведь лето кончилось,. Вот и героям больше не надо балансировать на неустойчивой поверхности. Можно вышагивать чётко, с ощущением, что всё идёт «как надо». Константина уже публикуют, на гонорар он даже смог съездить в Геную, и теперь он (а не отсутствующий доктор Дорн) рассказывает, как ему понравилась там уличная толпа. Дядюшка по-прежнему рядом и ценит его талант. Как и раньше, в него влюблена Маша (Полина Севастьянихина), хоть и вышла замуж за учителя Медведенко (Олег Рязанцев). Вот и Аркадина с Тригориным снова наведываются в гости...
Но теперь не только Маша носит «траур по своей жизни». Сейчас все, кроме Сорина, в чёрном; все, похоже, проживают то, что стремился выразить в своей пьесе Константин: «Холодно, холодно, холодно! Страшно, страшно, страшно!». И Нина совсем по-другому произносит тот монолог: теперь он и о ней, об актрисе, в душе которой сливаются души других, и она ощущает себя мировой душой...
Собственно, спектакль о том, что любой творческий человек, даже Тригорин, всё время фиксирующий реальную жизнь, превращается в мировую душу, ведь он преображает то, что происходит вокруг него. И когда в финале у него опять спрашивают, что он записал, Тригорин читает только что сказанное Машей: «Уведите куда-нибудь Ирину Николаевну: Константин Гаврилович застрелился». И подытоживает: «Чайка». Комедия». Так надежда на то, что Константин застрелился лишь в пьесе Тригорина, а не в жизни, остаётся. И даже оправдывается, когда актёры выходят на поклон. Слияние их душ в единую, чеховскую, в спектакле произошло.
В этом «сочинении по мотивам» явлен концентрированный Чехов, очень сегодняшний:
«Это в гораздо большей степени про нас, про наш круг размышлений сегодня, про наши вопросы к нам самим, про нашу ответственность, про нашу безответственность. Вот это, пожалуй, нас очень сильно задело», — рассказывал Лев Абрамович о том, как рождался спектакль.
Но ведь эти вопросы возникают всегда. И спектакль именно в такой интерпретации Додина показал, что Чехов — автор вневременной, актуальный всегда.
Елена Петрова
