Мама крови не боялась

Дата публикации 18 июня 2014 07:37

НИКОЛАЙ БЕРЕЗОВСКИЙ
Молодой моя мама была тоненькой и гибкой, как…
- Тростиночка ты моя вечнозелёная! – носил мой отец маму на руках и не в праздники, и мама отцова, а мне бабушка, не зная, как красив весной тростник, в зарослях которого летом можно и затеряться, потому что никогда не бывала на Сахалине, ворчала:
- Позеленеешь тут, когда не едят, а клюют!
- От голода пухнут, Мария Семёновна! – смеялась мама. Маме нравилось быть тростиночкой. – И знали бы вы, какие я на острове салаты из побегов тростника устраивала, – пальчики оближешь!
- Правда-правда, баба Маня, – оближешь! – подтверждал я, совсем не завидуя маме на руках отца, потому что меня он носил на плечах – и выше, и дальше видно.
- Да уж, наша еда, вижу, тростника вашенского жиже. Не до пальцев, чтоб лизать, – скорее из-за стола бежать! – уже сердилась бабушка за обедом, но не на меня, а на маму, когда она, похлебав борща, только пробовала картошку, поджаренную на сале, или отварную, а на селёдку к ней и не смотрела – на острове только красную рыбой признавали. Да и чайная чашечка у неё была своя – с напёрсток, а не пол-литровая кружка, как у бабы Мани. По воскресеньям – тогда единственный выходной в неделю – и в праздничные дни, когда отец, если не дежурил в своей больнице, был дома, она маму за столом не корила.
 - Да сыта я уже, Мария Семёновна, спасибо, – поднималась из-за стола мама, обижаясь, конечно, на свекровку, но про себя, а не ответным словом. Она всегда мало ела. «Война меня мало есть приучила», – много позже призналась мне мама. Лишь однажды, не забылось, вырвалось у нее протестующее:
– Мы уже год, как в Омск вернулись, а вы всё островом попрекаете – «вашенский»! А я ведь тоже омская, как Вася ваш и мой. Забыли, Мария Семёновна?
И баба Маня впервые, кажется, сникла, почувствовав, наверное, себя виноватой перед мамой. Но всё же выговорила ей вслед – будто извиняясь, правда:
- Разве раздобреешь, когда за столом не потеешь?
Самое удивительное, что моя бабушка, большая любительница плотно даже перекусить, а особенно почаёвничать с ватрушками да шаньгами, собственноручно в печной духовке зарумяненными, и ростом, и телом была очень схожа с мамой – разве что жилистее. «Не в коня, Колюшка, видно, корм», – смутилась она, когда я однажды после обеда, побежав на улицу, вернулся с порога за чем-то забытым и застал её перед трюмо в горнице.
Но дело было, конечно, не в «корме». Баба Маня была великой труженицей, но с мальства наособицу, как трудились и жили все в приртышской станице Усть-Заостровской, пока не расказачили, а в городе – «за мужем», как она выражалась. Почему ни колхозного, никакого иного официального трудового стажа у неё не было, а значит, и пенсии государство не выдавало, как и пособия за трёх не вернувшихся с войны сыновей и их отца, – не полагалось вспомоществование за пропавших без вести. Выручал огород, дарами с которого, начиная с самой ранней в Омске зелени и заканчивая последними в городе цветами, она торговала на Слободском рынке, поднимаясь к нему, едва рассветало, по ветхой деревянной лестнице на Подгорной улице с полными корзинами, а уже в сумерках сходя вниз с пустыми. Теперь на месте рынка автостанция с заправкой, а в речной пойме, именуемой с её заселения Луговой слободой, ничего, кажется, не изменилось. И улочки, карабкающиеся к Подгорной от берега Оми, всё с теми же названиями – Малая луговая, Большая, Депутатская; и дома и домишки, связанные разномастными заборами, вплоть до плетней, по-прежнему с печным отоплением; и вода, как и раньше, – вёдрами в руках или на коромысле от колонок. Даже нужники на огородных задворках, летом почти неприметные за фруктовыми деревьями, а зимой вызывающе торчащие из снега, такие же, как и в запредельно давнюю пору моего детства. Шаткую лестницу из берёзовых плах, правда, сменила сваренная намертво из железа…
Заработанного на рынке хватало до зимы, а зимой приработок был почти нищий, но зато стабильный. Бабушка очищала по утрам и вечерам от снега огромный двор начальной школы через дорогу от своего дома, ставшего и нашим, когда моего отца, после окончания Омского военно-медицинского училища шесть лет прослужившего на Сахалине, прогнали из армии по «хрущёвской демобилизации».
- Служащая! – гордилась баба Маня этой своей сезонной дворницкой должностью. – Как солдат почти! Разницы-то – солдат крови не боится, а я – снега…
И накаркала, как потом часто говорила о несчастье, случившемся с ней тёмной ранью в школьном дворе. Сбивала лёд с дорожки от колонки на улице к порогу школы, а лом соскользнул и в валенок угодил. Хорошо, не плоским концом, – тогда бы кости переломало, – острым: всего лишь мягкую плоть ступни инструмент пробил. А школа-то, поскольку рано, не только пуста, но и на замок заперта – по телефону «скорую» не вызвать. Да и грешно людей тревожить, решила бабушка, оклемавшись от первой боли, когда дом родной, вон, рядом, а в доме свой медик, и какой – старший лейтенант медицинской службы, пускай и в запасе!
Но мой отец, как и его мать, был скор на подъём и заботы: уже на свою гражданскую медслужбу ушёл, когда баба Маня почти вползла из сенок на кухню. И валенок на правой её ноге, как сейчас помню, не белый, как на левой, а чёрный, как декабрьское утро за окном. «И тяжёлый, когда сняла, как утюги тогдашние чугунные, – кровью полон был», – не забывала и мама до последних своих дней беды, случившейся со свекровкой. Потому что с беды этой и переменилась к ней баба Маня – умеренностью в еде перестала попрекать и  ревниво пенять за что попало, когда отец носил маму на руках, называя её вечнозелёной тростиночкой. Да и мама сменила чайную чашечку на гранёный стакан в подстаканнике…
Мама никогда не была солдатом, но крови не боялась. Потому что она была женой медика. Старшего лейтенанта медслужбы в армии, а на гражданке – фельдшера, почти врача. И бабушка не осталась без ноги, слышал я не раз от неё самой после возвращения из больницы, потому что мама оказала ей очень квалифицированную первичную медицинскую помощь. «Так мне в больнице сказали», – всегда добавляла она.
А ещё мама не боялась крови потому,  что в войну после занятий и в школьные каникулы она добровольно ухаживала за ранеными в госпитале, как переименовали больницу, в которой её мама и до войны работала санитаркой, а в войну уже служила, исполняя прежние обязанности, в звании ефрейтора. После Победы это звание с неё сняли, а будущая моя мама, сдав экзамены за семилетку, решила учиться дальше на «среднего медика». Но в медучилище её не приняли из-за слабого свидетельства об окончании обязательной школы.
«Сплошные тройки!» – расстраивалась мама и взрослой,  никогда не оправдывая посредственную успеваемость лишениями военного времени, работой в ущерб учёбе в госпитале, где не только убирала из-под раненых и мыла в палатах полы, но и утешала и развлекала увечных солдат и командиров чтением стихов и песнями, писала за них, кто не мог сам, под диктовку письма родным и близким. А ещё начальник госпиталя, подглядев как-то, какой у неё красивый почерк, обязал заполнять извещения на умерших – похоронки. И она, заливаясь слезами, вписывала в промежутки между типографски отпечатанными казёнными словами на серых бланках адреса получателей, имена и фамилии  тех, кого уже никогда не дождутся, а к шаблонной фразе «скончался в Омском эвакосортировочном госпитале №1494» добавляла от себя, но как бы и официально: «от геройских ранений, полученных на фронте». И в первый раз, когда она заполнила бланки не по форме, её вызвал к себе начальник госпиталя.
- Это что за отсебятина?! – ткнул он пальцем в лежавшие перед ним на столе похоронки.
- Так лучше, – отвечала девочка.
- Кому лучше? – не удовлетворил начальника ответ.
- Всем, – сказала девочка.
- И Артемьеву с его роднёй, который не от ранений – от заворота кишок, объевшись присланным из дома! – скончался, им тоже лучше? – взорвался начальник.
- И им. У Артемьева осколок в сердечной мышце остался, он всё одно бы погиб…
- В сердечной мышце, говоришь… – стишел начальник госпиталя – Хорошо, проверю. – И вдруг посмотрел на неё так, точно впервые увидел: – А ты, собственно, кто, пигалица?
- Зинаида…
- А у  нас что делаешь, Зинаида?
- Я сандружинница в школе, а у вас маме помогаю…
- А мама ваша кто, сандружинница?
- Санитарка.
- Что, у вашей мамы-санитарки имени и фамилии нет?
- Филатова Евгения Леонтьевна.
- Вот даже как – Леонтьевна! – удивился начальник госпиталя. – А я и не знал, что у меня и тёзка по отчеству служит. Совсем замотался! – И махнул рукой, как муху отгоняя: – Можешь быть свободной. Иди, девочка…
А на другой день девочку поставили в госпитале на продуктовое довольствие – как вольнонаёмную. Но она продолжала бы, как и прежде, работать и без пайка, потому что в госпиталь её привело не только желание помочь маме и сострадание к раненым. Отец девочки, как известили в казённой бумаге, тоже лежал в госпитале после тяжёлого ранения, но далеко-далеко от Сибири, почти рядом с продолжавшейся войной, потому что его нельзя было транспортировать в тыл. И пусть покалеченного, потерявшего память, но выхаживали и его, и она просто обязана отдаривать добром за добро, приближая выздоровление и возвращение отца. «Как аукнется, так и откликнется», – твердила девочка, как молитву, любимое присловье отца, не отказываясь в госпитале ни от какой работы…
Прифронтовой госпиталь, где лечили от ранений отца мамы, фашисты разбомбили…
- А ещё всех, кто служил или не служил, помогая за так, как я до назначения пайка, в нашем госпитале кормили, – рассказывала мама. – Кашами, хлебом – такие вот два кусочка, – показывала она мизинец, – чаем. И раненые, особенно лежачие, баловали – кто сухарём, кто галетой американской, сколом с головки сахара… А в праздники компот давали. Я кашу съедала, кусочек хлеба кушала с чаем, а другой, как и подношения, и фрукты из компота, для Толи оставляла, – говорила о брате, который в ту пору едва в школу пошёл. – А мама и кашу свою ему приносила… Знаешь, какой здоровый вырос!
- Знаю, – кивал я.
- Нет, на фотографии это не очень видно, а вот увидишь не на снимке своего дядю – не поверишь, что такие здоровые бывают!
Но я поверил, когда увидел. Баба Женя, правда, возвращения нашей семьи с Сахалина не дождалась… А дяде Толе – Анатолию Даниловичу Филатову – в прошлом году  исполнилось восемьдесят лет. На юбилейном застолье он сказала о моём отце: «Василий мне был, как брат. Старший. У нас в целый год разница…» И о сестре сказал: «Не Зина, и не знаю, сидел бы я сейчас за этим столом… А ещё твоя мама, Николай, крови не боялась…»
И каждый раз, оказавшись в центре Омска и проходя мимо когда-то эвакосортировочного госпиталя №1494, я не вспоминаю – вижу, мне кажется, маму за его стенами. Только она ещё девочка и не знает, что станет моей мамой. Правда, теперь здесь не эвакуационный сортировочный, а Омский областной госпиталь  ветеранов войн с Центром по оказанию высококвалифицированной медицинской и гериатрической помощи участникам и инвалидам Великой Отечественной войны.
А вы знаете, что это такое – гериатрия? Но ни моя мама, ни мой отец, называвший маму вечнозелёной тростиночкой, не то что до старости – и до половины земной жизни не жожили. И я сейчас старше и мамы, и отца, даже если сложить вместе прожитые ими годы. А будь они живы, я обоих носил бы на руках, как носил маму отец и в будни. И не только потому, что в гериатрической госпитализации им бы отказали – не фронтовики, не поспели на войну по возрасту…
©
Распечатать страницу
Добавить комментарий

Блоги

Кипервар Андрей

Кипервар АндрейДепутат ЗС Омской области Праймериз как точная наука

Между настоящими выборами и предварительным голосованием ...
Ромахин Алексей

Ромахин Алексейпрезидент общественной организации Фонд развития Омской области "Город будущего"9 мая — особенный для омской промышленности день

О том, что в годы Великой Отечественной войны Омск стал одним ...
Хомутских Артем

Хомутских Артемспортивный журналистКак сборная Франции по фехтованию Сибирь постигала

Теперь мастера клинка из Франции представляют, какой ценой ...

Все авторы блогов

Loading...