Уединенье нараспашку

Уединенье нараспашку

Дата публикации 31 мая 2017 00:07

Из записок омского журналиста.

Автор Тамара Саблина

(Окончание. Начало в № 19, 20) 

Но более всего меня удивляло вот что: как она угадывала солнечное окошко меж дождями, чтобы посуху и до заморозков убрать урожай? Другие, бывало, особо нетерпячие, загоняли лопаты в тяжелую размокшую землю, выворачивая клубни по уши в грязи. С ними тогда мороки не на один день. А Шура обязательно дождется солнца и все успеет без паники и заполоха. Чего там! – стратег и тактик в одном лице. Она едва ли не трепетно относилась к своей любимице.

Однажды я подарила Шуре тюль на окна: очень уж она переживала, что не сумеет угодить дочери, которую из года в год ждала в гости. 

– Дочка вот-вот приедет с внуками и что увидит? Одне обтрепки на окошках? Подумает, будто мать в нищенках бедствует, даже на занавески денег нет. Только они есть, не бойся. На дорогу им послала и на обратную найду. Токо где такие занавески купить? В наш магазин ничо не привозят.

– Похоже, ты все свои деньги в Кострому отсылаешь?

– И чо? Кажин год, как за картошку выручу да с пенсии подкоплю. Дочка с детями не должна бедствовать. Мне ничо не надо, лишь бы им хорошо пожилось.

Вот оно как! Жадной скаредой в селе прослыть – это ничего, это не страшно. Но перед дочерью бедность явить – да никогда! Так ведут себя обнищавшие аристократы, не утратившие гордость и достоинство.

А еще показалась мне Шура твердыней перед лавиной либеральных идей. Обогащайся как можешь, живи как хочешь, не обременяй себя сторонними заботами, свободным живи, как чело-веку положено.

Оказывается, соседка моя, на диво упрямая, поперечная, донельзя несговорчивая в отношениях с теми идеями: в жертву себя отдала своему богу – материнской любви.

Дочь и в самом деле приехала. Я поняла это по тому, как баба Шура обернулась вдруг Санькой Пашиной. Весело зазывала дочь в огород, незлобиво покрикивала на внуков, даже смеялась иногда и порхала луговой бабочкой, нарядившись в яркую цветастую кофту, какой я никогда на ней не видела. Две недели счастья. Как было ему не порадоваться!

Спустя годы дочь приехала во второй раз, чтобы похоронить мать в деревянном, наспех об-струганном гробу. Упокоилась Шура на курганском кладбище в мерзлой земле, не дождавшейся теплого солнца.

В каком страшном сне могло привидеться, что колхоз-миллионер времен Михаила Акимова исчезнет с лица земли, будто его ураганом сметет? Не станет ни кирпичного завода с лесопилкой, ни Дома культуры, ни столовой, ни общественной бани, ни Дома быта с наезжающими парикмахерами и прочими мастерами, ни даже школы. В первом классе сегодня одна ученица да в девятом один ученик. И учительница одна на двоих.

Но всего страшнее, что под напором давильной фермеризации колхоз в главных основах своих был приговорен к погибели. От стада в 1200 голов, не считая молодняка, ничего не осталось, все вырезали. Не осталось и доярок, точнее, они попали в безработные. А ведь еще в начале 90-х, бывало, едут на дойку – кузов грузовика битком. Веселые, задористые, они и меня однажды заманили с собой: «Айда с нами! Пока дойка, грибов наберете, там их хоть косой коси».

Остались без работы и механизаторы. Вся техника в азарте растащиловки разошлась по «своим», у кого была власть, деньги или связи. Не стало на чем пахать и сеять, убирать рожь с пшеницей, ячмень с рыжиком и льном. Льнозавод тоже приказал долго жить. Ей-богу, будто Мамай со своей ордой пронесся по округе, все вытоптал и разгромил.

История вспять повернулась! Предки курганцев с топорами, пилами, лошадьми лес рубили, пни выворачивали, отвоевывая у лесов пашню. Теперь она заброшенная в молодом березняке. Стало быть, лыко-мочало, начинай сначала? Только кто бы теперь заново начинал? Все разъехались, оставшись без работы. Кто в Омск, кто на тюменские заработки вахтовым способом. Деревня с годами обезлюдела и постарела. Уезжали курганцы целыми семьями по 8–10 в год. То же и сегодня.

– Цвела когда-то наша Курганка, да завяла, – с горечью заметила Людмила Анфиногентова, почтальон в прошлом. – И что теперь? Хоть тоже продавай дом да уезжай. Моим молодым ничего не светит. Внучка одна в классе, кто же ее выучит и доучит?

В тот день 1 сентября я срезала гладиолусы и подарила букет внучке Анюте – все ж девочка впервые в школу идет, пусть порадуется. Весь день над деревней громогласно звучали песни на школьную тему в давних записях. Теперь они слышались реквиемом: школа-десятилетка умерла, и все учителя разъехались кто куда. Что было им здесь делать?

Мой старый дом много чего повидал за четверть века. Как пастухи ранними утрами «изысканно» изъяснялись с коровами, как легковушки застревали с непролазной грязи, как там же утопали по колено курганцы, как молодые парни и целые семьи шли прочь от родного дома к городскому автобусу. Деревня истекала кровью. Глядя на все это, дом совсем постарел, кажется, даже половицы его отозвались на беду, пугая меня тихим человеческим стоном.

Деревня-погорелица. Столь страшной участи Курганка избежала по счастливой случайности. Но она была и по сей день остается деревней-брошенкой. Брошенной властью. Они как бы в разных мирах существуют.

Летом безработных курганцев выручает природа. На озеро они носят молоко, овощи, молодую картошку, пирожки с черникой. Идти километра два от дальнего конца деревни, иной раз под проливным дождем, по цепкой грязи, но все равно идут. Иначе чем платить за газ, электричество, воду и дрова? На исходе июля их надежно спасает черника. За ней идут целыми семьями в сосновые боры на курганах или в березняки на скатах к реке. Возвращаются с полными бидонами и ведерками, потом продают ягоду горожанам в деревне и на озере по цене 150 рублей за литровую банку. Никаких препятствий такому промыслу нет, кроме Малой Тунгуски. Речка так себе, метра в три шириной, не больше. Вертлявая, с желтой водой, пропахшей багульником. Но весной шалеет, вбирая ручьи с высоких берегов. Тогда она легко сметает дощатый мостик-настил, отрезая людям путь к ягодам. И так почти каждый год.

Лет двадцать назад высоко над ней, как над кавказским ущельем, висел узкий дощатый мост с проволочными перилами. Переправляться по нему было страшновато, но надежно. Вместо него теперь времянка, которую весеннее половодье неизменно приговаривает уплывать по реке. Кто-то из сельских разумников догадался срубить могучую березу. Падая, она макушкой достала до другого берега, и курганцы переправляются по ней, извиваясь меж сучьями. Вот бы по той переправе раз-другой прогнать главу сельской администрации!

По дороге на озеро долгие годы стоял высокий, на крепких сваях мост. Он надежно служил переправой для всех видов транспорта, но потом одряхлел. Рядом с ним, у подножья тех свай, протянули дощатый мост почти вровень с водой. Так он под водой и скрывается в пору половодья. Как скоро и он уплывет по реке, отрезав от озера сотни машин?

Еще недавно было в Курганке 800 душ, осталось чуть больше 200. Так ведь живых! Грибковы, Кобец, Лазаревы, Шуваловы, Стопочевы, Сувалкины, еще наберется десяток-другой привычно трезвых, работящих семей. Все они держатся только домашним хозяйством, но в услужение к новым хозяевам жизни не пошли.

«Почему?» – спрашивала многих. Ответы были однообразны и горьки:

– Дураков нет, чтоб за его вшивые копейки спину гнуть. Да никогда!

Дураков нет, зато гордецов не на одну шеренгу наберется. Людей, не утративших самоуважение и чувство собственного достоинства. В них еще теплится память о цветущей Курганке, когда приходилось вкалывать на полях и фермах до ломоты в спинах. Но то была работа на себя и свою колхозную общину, чтоб заимела она школу, выросшую до десятилетки, и Дом культуры о двух этажах, на белую зависть всем соседям, и общественную столовую, баню, какое-никакое бытовое обслуживание. Ничего из этого не осталось!

До нового свидания с Курганкой еще далековато.

Приеду в Курганку, встретит меня разнотравье у ворот с желтыми зрачками одуванчиков, успевшее подняться во весь рост под нахлынувшим майским солнцем. А оно поутрянке опять начнет выкатываться в розовеющих пеленках из-за высокого соснового бора за Малой Тунгуской и потом по-взрослому весь день будет поощрять к жизни все сущее в пространстве и времени. Но прежде всего встретит темный дом-пятистенка в белом узорочье наличников. По-стариковски с достоинством кивнет при встрече и пробасит простужено: «Однако, здравствуй! Заходи и живи!»

Январь, 2016 год. 

Распечатать страницу

Материалы свежего номера

Тема номера

Общее решение на благо страны

Общее решение на благо ...

С 25 июня по 1 июля проходит всероссийское ...

Информбюро

И в небе, и на земле

И в небе, и на земле

Как омичи отметили торжественный день проведения ...

Власть

«Большой праздник для всего микрорайона»

«Большой праздник для ...

На Левобережье открылся новый детский сад на 101 ...

Экономика

Жить будем!

Жить будем!

Как омичам получить ипотечный кредит с минимальным ...

Социум

Незримый фронт

Незримый фронт

Ветераны и юные омичи приняли участие в акции под ...

Культура

Фарида Буреева: «Для нас это был полезный опыт»

Фарида Буреева: «Для нас ...

Директор музея им. Врубеля о работе на изоляции.

Наследие

Мгновения победы

Мгновения победы

Уважаемые читатели, в сегодняшнем номере мы ...

Здоровье

Без табу на рандеву

Без табу на рандеву

С 6 июля в регионе снимается ряд ограничений, но на ...

Образование

ЕГЭ повышенной готовности

ЕГЭ повышенной готовности

В пятницу в регионе стартует экзаменационная ...

Закон и порядок

Ничего святого

Ничего святого

Полицейские разыскали и вернули в сельский храм ...

Актуально

«Омичи могут убедиться, какая красивая у нас область»

«Омичи могут убедиться, ...

В России с 1 июля возобновляет работу туристическая ...

Крупным планом

Адресная помощь – масштабная поддержка

Адресная помощь – ...

Российским семьям с детьми до 16 лет дополнительно ...

Добавить комментарий