Ольга Горбунова. «Взгляд», 2016
Закрыла свои условные двери «темная комната» или, как окрестили ее на выставке для взрослых детей «0+ навсегда…» в Городском музее «Искусство Омска», комната детских страхов. Но осталась приоткрытой створка мифологического времени, в которое довелось там шагнуть, вооружившись предложенным музейщиками небольшим фонариком для встречи с непознанным. Захотелось еще раз, внимательнее, уже при дневном освещении, всмотреться в этот представленный в музейном полумраке живописный фольклорный цикл известного омского художника Николая Горбунова (1952-2012), созданный им чуть более 30 лет назад. Осмыслить его.
Славянская нежить, нечистая сила, существа из «низшей» народной демонологии: полевые, луговые, домовые, дворовые, банники, лешие, водяные, кикиморы, русалки, оборотни и другая восточнославянская нечисть – все эти человекоподобные духи, существующие в народном представлении о сверхъестественных силах и их фантастическом вплетении в повседневную жизнь людей, еще с дохристианских времен прописались в фольклоре, запечатлев интерес человека к аномальному, загадочному, мистическому. И, конечно же, запечатлев его стремление найти объяснение непонятным явлениям, связанным, как правило, с жизненной средой человека, в том числе природной.
В древнем анимистическом восприятии человеком действительности все пространство представлялось одушевленным, каждый уголок окружающего мира имел своего «хозяина» – свою «суть», своего духа. Реальность воспринималась как некое «двоемирие»: мир видимый материальный и невидимый потусторонний мир духов. И вот бытовавшие в народной среде истории об этих двух мирах, их связи и стали называться впоследствии быличками – короткими рассказами как бы о достоверном факте столкновения человека со сверхъестественным, с нечистой силой, когда людям приоткрывался потусторонний загадочный мир демонических существ: их появление из «того» мира в «этом» или, наоборот, проникновение людей в мир духов.
Конечно же, исторически религия, культура, наука меняли мироощущение и миропонимание людей, однако былички из «старины», сами образы древней языческой мифологии не уходят в прошлое и поныне. И наверное, можно считать заблуждением, что мифотворчество и эмоционально-чувственная форма понимания мира были актуальны лишь для древних обществ.
Любопытная выдержка из письма к Преосвященному Сильвестру встретилась мне как-то в научно-популярном сборнике 2007 года «Омский Успенский кафедральный собор». Предположительно в 1915 году Войсковой Наказной Атаман и одновременно Степной генерал-губернатор Н.А. Сухомлинов тревожится по поводу того, что «среди крестьянства и в большей степени казачества имеют место языческие пережитки. Народ верит в оборотней, уверяет, что видит «движущуюся копну», «говорящую собаку, свинью», верит в колдунов и знахарей, не признает лечения у докторов…».
Да и сегодня, наверное, больше столетия спустя, наше отношение к существам из «низшей» народной демонологии, запечатленным в таком богатом пласте культуры, как фольклор, неоднозначное, в основе его – и личный опыт, и интерес к истокам и феноменам архаического мышления, и традиции, и убеждения. Кроме того, связь мифологического мышления с современными реалиями жизни постоянно становится зоной художественного исследования мира.
Вот и нежить восточнославянской мифологии, словно телепортировавшись из устного народного творчества в живописный мир Николая Горбунова, обретает там вполне реальный человеческий облик и характер, живет вполне самостоятельной жизнью в созданном для нее художником собственном мифическом пространстве, предлагающем нам вдумчиво всматриваться в мир.
Николай Горбунов. Автопортрет, 2001
«Никакой особой задачи – окунуться в этот мир – у меня, конечно, не было, – поделился как-то с читателями «Вечернего Омска» Николай Григорьевич, рассказывая о своем фольклорном цикле картин. – Получилось все естественно. Увлекся ведической дохристианской культурой, более древней, чем культура православная. Читал об этом, думал. В древних языческих представлениях человека об окружающем нас мире немало поэзии, сильных влекущих образов – недаром так много перешло оттуда в более позднюю русскую культуру, фольклор. Все эти мои поиски пришлись на конец 80-х, когда рухнули всяческие идеологические запреты и ограничения. В такой обстановке и рождались полотна «Домовой», «Кузькина мать», «Черный петух»... Легко приходили сюжеты, работалось запоем, одним словом – накатило.
Как мне думалось, выходило на полотно то, что таилось во мне долгими годами, что рождалось, может быть, еще где-то в детстве, исходило от таинственных и страшноватых рассказов наших бабушек, от ночных рыбалок и хождений по окружающим Исилькуль лесам... Много еще на свете непознанного и оттого по-особому поэтичного. Именно здесь художник может немало сказать…» («Вечерний Омск», 25.08.1998. А. Лейфер «И это все о нем»)
Какими же откровениями поделился с Николаем Горбуновым этот до конца не познанный нами мир, о чем решил поговорить с нами художник, приглашая в свой поэтический фольклорный цикл картин? И завесу каких мифических тайн могла приоткрыть нам выставочная «темная комната» музея «Искусство Омска»?
Домовой, полевой – эти очеловеченные художником духи места, высвеченные на его одноименных картинах в «темной комнате» неярким лучом тамошнего фонарика, как живые, встретились со мной взглядом. Их портретная достоверность слегка напугала и, как воронка в черной реке, стала затягивать в обжитое ими живописное мифологическое пространство.
Николай Горбунов. «Домовой», 1991
Вот из многовекового, сгущенного до беспросветной тьмы домашнего заточения с грустью-тоской смотрит на внешний мир вечный дух дома и его хранитель – «Домовой» А.Н. Горбунова. Как знать, возможно, художник в своем мифологическом мире наделил этот персонаж собственным настроением и характером, ведь считалось, что «хозяин» дома принимал обличье главы семьи и походил на него лицом. Печать одиночества и смиренной мудрости в наполовину проявившемся из потустороннего мира лице горбуновского домового открывает глубины его души, откликаясь в нас пониманием и сочувствием.
И конечно же, припомнилась мне и первая моя встреча с еще одним «Домовым» художника – из его серии «Мужицкие демоны» и то, как захотелось мне тогда как можно скорее выбраться из-под его явно человеческого и явно пристально-неуютного взгляда.
Николай Горбунов. «Домовой» (офорт), 1991
В поисках собственного высказывания о смыслах мироздания Николай Горбунов, по-особому, очень личностно прочувствовавший поэтику образов «низшей» народной демонологии, уходит от традиции их художественного изображения, относящейся к лубочной культуре или к стилизации на фольклорные темы, что часто встречается в работах и современных художников.
Главное для Н.Г. Горбунова, как мне кажется, не воссоздание сути изображаемого им мифологического домового через его «запечную» среду обитания, как, скажем, можно увидеть вот на этом замечательном, стилизованном под лубок рисунке художника и иллюстратора Надежды Антиповой (р. 1978), представившей образ своего домового в окружении традиционных для него бытовых вещей обустроенного мира этого «хозяина» дома.
Надежда Антипова. «Домовой», 2012
Это и не изображение домового как косматого демонического деда, каким он представлен известнейшим иллюстратором русских народных сказок и былин, графиком и театральным художником Иваном Яковлевичем Билибиным (1876-1942) на его рисунке к разделу «Русская мифология» в энциклопедии «Всемирная мифология» французского издательства «Ларусс» в 1934 году.
Иван Билибин. «Домовой», 1934
Это и не гротескный персонаж духа дома, покрытого, как водится в богатых домах, густой шерстью, каким его изобразил на своей ироничной картине-быличке «Купчиха и домовой» замечательный русский художник Борис Михайлович Кустодиев (1878-1927), создавший неповторимую серию картин о жизни купеческой Руси и традиционном провинциальном быте.
Борис Кустодиев. «Купчиха и домовой», 1922
И конечно же, это не живописный пересказ сюжета одной из быличек, как, например, у художника-графика, книжного иллюстратора Аркадия Васильевича Мошева (1936-2012), напомнивший мне о давнишнем напутствии моей бабушки Федосьи Степановны: непременно при переезде из дома в дом приглашать с собой и «хозяина» с «хозяюшкой» на новое место жительства.
Аркадий Мошев. «Приводят домового», 2004-2005
Образы нечистой силы: и домового, и дворового, и полевого – у Николая Горбунова, в отличие от живописных образов, созданных другими художниками, одухотворены, наделены психологизмом и философичны.
Николай Горбунов. «Дворовой» (офорт), 1990
Уникальность образа, отвечающего за хлев и двор, их стража на картине «Дворовой» и, конечно же, неповторимость горбуновских образов духов дома и поля, как заметила когда-то искусствовед Галина Мысливцева, выражаются в соединении художником образов «низшей» мифологии с изобразительным строем «высокого» искусства. Что, как мне представляется, дает нам возможность максимально приблизиться к художественной космологической модели фольклорного цикла картин Н.Г. Горбунова.
Согласитесь, что совсем не хочется назвать образ полевого на одноименной картине художника нежитью или нечистой силой.
Николай Горбунов. «Полевой», 1991
Любопытно, что описанные в быличках представления о внешнем виде «хозяина» поля – полевика, полевого, дедушки-полёвушки – довольно разнообразны. В некоторых быличках утверждалось, что он раскрывает свою загадочную сущность перед закатом или в лунную ночь, словно насыщая мир магической энергией, что, видимо, и воссоздал в своей картине Николай Горбунов.
Его полевой вочеловечен – воплощен в человеческое тело, а его лицо художник наделяет чертами мыслителя. Являя собой некий символ сталкера, полевой, проросший, кажется, из самых глубинных недр Земли, предлагает нам увидеть простертое над нею Небо с пульсирующим рассеиванием Звезд. И можно вслед за художником ощущать дыхание Земли и Космоса, гадать о выбранной им именно этой позе полевого, всматриваться в его застывший, обращенный одновременно и в себя, и во Вселенную взгляд, пытаться проникнуть в мысли, которые этот взгляд выражает. Можно ощутить многомерность Мира и себя как его Частицу. Не об этом ли разговаривает с нами Николай Горбунов в своем живописном мифологическом цикле картин?
В уникальности образа горбуновского «хозяина» поля как единой части общего мироздания убеждаешься при сопоставлении его с не выходящими за рамки иллюстраций быличек образами полевика в работах других художников.
Народная фантазия иногда в быличках представляла полевого в виде человекоподобной сущности, охраняющей поле и влияющей на его плодородие и урожай хлебов. И описывался этот дух-«хозяин» поля в виде старичка с бородой из колосьев, щетинистыми усами и волосами-травой, лукавыми васильковыми глазами. Именно такой дух поля можно увидеть на рисунке Надежды Антиповой, создавшей собственную художественную галерею восточнославянских мифологических «низших» духов.
Надежда Антипова. «Полевик», 2012
Полевика могли персонифицировать и как человекоподобное существо с животными и растительными чертами, признаками нечистой силы: обросшего шерстью огненного цвета, с выпученными глазами, рожками, длинным хвостом с кисточкой на конце, которой, поднимая пыль, он заметал свой след. Его мифологический образ часто неразрывно связывали с жатвой и урожаем. В некоторых быличках полевики во время жатвы убегают от острого серпа и прячутся в недожатых полосах, находя свой последний приют в ритуальном снопе, который хранится крестьянами не сжатым до нового сева. Видимо, иллюстрацию этой былички и ее духа поля мы встречаем на рисунке «Полевик» И.Я. Билибина все в том же иллюстрированным им разделе русской мифологии энциклопедии «Всемирная мифология».
Иван Билибин. «Полевик», 1936
Иногда рассказчики быличек описывали полевика как стоящего на страже своего поля невзрачного с виду маленького старичка с бородой, в длинной одежде, лаптях, с тростью в руке. Не понравившихся ему людей он мог сбивать с дороги, пугать громким эхом или свистом. Жертвами его, как правило, становились пьяные и ругающиеся на поле пахари. Не образ ли этого хитроватого дедушки-полёвушки в виде крестьянина-странника с сумой, где лежат его свирели, возможно, как раз те самые, свистом которых он пугает нерадивых пахарей, воплотил более века назад в одной из своих работ «лесной серии» скульптор и график Сергей Тимофеевич Конёнков (1874-1971).
Сергей Конёнков. «Старичок-полевичок» (дерево), 1910
Скульптор наделяет своего полевика чертами реального человека – добродушного старичка с лукавым взглядом, выражающим мудрость и всеведение. Образ этого очеловеченного быличного персонажа – духа «низшей» демонологии – через его одухотворение становится художественным высказыванием С.Т. Конёнкова о связи человека с природой и миром крестьянских верований, что, как мне кажется, сближает его художественный взгляд на народное миросознание с художественным миропониманием Николая Григорьевича Горбунова в его фольклорном цикле картин.
Познакомив нас с характерами своих очеловеченных духов дома, двора и поля, художник с доброй иронией предлагает заглянуть в их повседневную мифологическую жизнь, переплетенную с жизнью людей, в картинах «Весна», «Затмение» и ряде других. Вместе со своим настороженно-задумчивым чародеем на картине «Путешествие чародея» он отправляет нас в метафизическое странствование по созданному им фантастическому миру живописных быличек.
Николай Горбунов. «Путешествие чародея», 1992
И надо бы успеть попасть в этот мистический мир до предрассветного крика петуха, возвещающего о торжестве света над ночной тьмой. Вот-вот пропоет он. Вот-вот дернет за колокольчик чародей, и с приближающимся рассветом путешествие в мифологическом измерении художника прервется...
Николай Горбунов. «Ночь», 1992
Но пока – вот она, «Ночь». В полнолуние, в зловещей ночной обстановке, грань между реальным миром и магическим истончается. Человеческий страх ожидания неизбежного столкновения с потусторонним миром – его оборотнями и собирающимися на шабаш ведьмами – художник передает нам на этой картине большого ночного мира в маленьких, беззащитно застывших посреди него фигурках мужчины и женщины. Настороженно всматривается во тьму и спрятавшийся на всякий случай в стог сена знакомый нам уже дух двора. И вся надежда, оказывается, теперь только на предрассветный крик петуха.
Не только в народных поверьях, но и в христианской культуре эта обычная домашняя птица символизирует силу света, изгоняющего тьму. Потому, видимо, так зорок на картине взгляд главного его символического персонажа – петуха, верного стража пограничья ночи и дня, света и тьмы. Да еще, наверно, есть надежда на чертополох – природный оберег от нечисти, изображенный художником, как и черный его петух, в границах плетня – условного пограничья мира реального и потустороннего.
Образ обыденной, повседневной среды обитания человека, с наступлением ночи превращающейся в зловеще-таинственную, становится у Н.Г. Горбунова центром его художественного мира, именно здесь разворачивается мистическое действие картин-быличек художника о встрече людей с нечистой силой.
Как, например, и на картине «Василиск», пугающей нас образом нечисти в обличье чудовища с хохлатой головой петуха, туловищем жабы и хвостом змеи, и вызывающим у нас оторопь неимоверно большим его размером на фоне маленьких мужичков вдалеке, размахивающих в попытке защититься от василиска факелами и вилами.
Николай Горбунов. «Василиск», 1992
Но вылупившийся из яйца старого петуха и высиженный жабой василиск, считающийся в раннехристианских толкованиях образом бесов и дьявола, наделен сверхъестественной способностью убивать не только ядом, но и на расстоянии – взглядом, дыханием. И только взгляд петуха или первый его крик мог, по народным поверьям, спасти человека от этого чудовищного существа.
В художественном мире Николая Горбунова живет и мифологический образ человека-оборотня, магическим образом оборачивающегося в полнолуние волком. Но кажется, что особый интерес у художника вызывают не «страшилки» об опасной встрече людей с этим воплощением нечисти, а сам образ оборотня, обладающего двойственным состоянием и человека, и зверя.
Николай Горбунов. «Оборотень», 1992
Художником написано несколько вариаций оборотней, и во всех этих картинах, придерживаясь одной композиции, он изображает волка-оборотня сбоку и обязательно с обращенной в нашу сторону головой. То со всматривающимся в нас холодным звериным взглядом на все-таки еще проявляющемся сквозь густую волчью шерсть человекоподобном лице, как на картине «Оборотень» 1992 года.
А то и с прорезаемой сквозь тьму ночи двойственной магической сущностью человека-оборотня со злой душой, какой представляет ее художник в «Волкодлаке» – в образе демонической сущности, способной, согласно народному поверью, проглотить луну и солнце, а значит, лишить жизни все живое.
Николай Горбунов. «Волкодлак», 1992
Всматриваясь же в картину «Покинутая земля», остается только гадать, почему некогда обжитое людьми пространство стало безлюдным. И только рыскающий по мертвой земле волк-оборотень, полновластный теперь ее «хозяин», бросает свой магический взгляд и в нашу сторону.
Николай Горбунов. «Покинутая земля», 1993
Символический ответ на этот вопрос, как мне кажется, зашифрован в одном из вариантов картины «Укрощение», где то ли ради потехи, то ли от безделья, деревенские мужички, бездумно подвесив вниз головой оберег их мира – петуха, превращают его в перевёртыша, символизирующего отказ от солнца, подчинение темным силам и утрату защиты. Но возможно, для них это и некий ритуал, означающий отказ от защиты, вызов потусторонним демоническим силам.
Николай Горбунов. «Укрощение», 1992
В образной символике этой картины петух, как и образы духов места: домового, дворового и полевого, наделяется художником душой, очеловечивается. Замеченный нами таинственный дух этой птицы, покидающий обреченного на погибель магического петуха, становится, на мой взгляд, еще одним мистическим откровением художника в его фольклорном цикле картин. Облагороженный высокими эмоциями, присущими только человеку: печалью, смирением и состраданием к бездумным существам, названным людьми, образ этого природного, мирового духа становится для нас напоминанием о христианских общечеловеческих ценностях. И только, кажется, дух двора, еще один из «низших» демонологических существ, в отличие от изображенных художником персонажей-людей, способен на проявление высокого человеческого чувства – на сострадание.
Ощущение приближающейся катастрофы, гибели человека и грядущего опустошения его родной земли художник передает и через встречающуюся на его картинах символику растительного мира. Здесь это одинокий увядающий цветок колокольчика возле погибающего петуха-оберега, высаживаемый, согласно поверьям, вокруг жилья для защиты его от злых духов и нечистой силы.
И представляется, что мифологический мир, созданный Николаем Горбуновым в картинах фольклорного цикла, его «переведенные» на язык живописи народные былички – это не про вчерашнее мироощущение и миропонимание времени их создания. Всматриваясь в далекие от нас формы народного бытия и сознания, художник рассказывает о вечном, о человеке, о нас сегодняшних. Его живописная мистическая вселенная, удерживая в себе открывшееся своеобразие народного миросознания, сливается как часть материи и духа с бесконечным потоком Вселенной.
Такие вот мистические смыслы приоткрыла мне условная «темная комната» Николая Горбунова в Городском музее «Искусство Омска». А вам?
Если же вы готовы вместе с художником-чародеем продолжить метафизическое странствование по его живописному миру, то «Касьян» и «Тимоня», «Ночной всадник» и «Песнь волка», «Черный петух» и «Жертва», как и многие другие работы художника, поджидают вас в онлайн-музее Николая Горбунова, хранительница которого – его дочь, омский художник Ольга Горбунова: https://vk.ru/gorbunov_museum
Источники используемых фото: личные и
https://art-assorty.ru/7269-nadezhda-antipova.html
https://yavarda.ru/domovoi.html
